Эдгар Аллан По
ВОРОН
[Оригинал] [Вариант 1] [Вариант 2]
(перевод М.Донской)
Раз в тоскливый час полночный я искал основы прочной
Для своих мечтаний в дебрях философского труда.
Истомлен пустой работой, я поник, сморен дремотой,
Вдруг - негромко стукнул кто-то. Словно стукнул в дверь... Да, да!
«Верно, гость, - пробормотал я, - гость стучится в дверь. Да, да!
Гость пожаловал сюда».
Помню я ту ночь доныне, ночь декабрьской мглы и стыни, -
Тлели головни в камине, вспыхивая иногда...
Я с томленьем ждал рассвета; в книгах не было ответа,
Чем тоска смирится эта об ушедшей навсегда,
Что звалась Ленор, теперь же - в сонме звездном навсегда
Безымянная звезда.
Шорох шелковой портьеры напугал меня без меры:
Смяла, сжала дух мой бедный страхов алчная орда.
Но вселяет бодрость - слово. Встал я, повторяя снова:
«Это гость, - так что ж такого? Гость пожаловал сюда.
Запоздалый гость Да, да!»
Нет, бояться недостойно. И отчетливо, спокойно
«Сэр, - сказал я, - или мэдэм, я краснею от стыда:
Так вы тихо постучали, - погружен в свои печали,
Не расслышал я вначале. Рад, коль есть во мне нужда».
Распахнул я дверь: «Войдите, если есть во мне нужда,
Милости прошу сюда».
Никого, лишь тьма ночная! Грозный ужас отгоняя,
Я стоял; в мозгу сменялась странных мыслей череда.
Тщетно из глухого мрака ждал я отклика иль знака.
Я шепнул: «Линор!» - однако зов мой канул в никуда.
Дальним эхом повторенный, зов мой канул в никуда.
О, Линор, моя звезда!
Двери запер я надежно, но душа была тревожна.
Вдруг еще раз постучали, явственнее, чем тогда.
Я сказал: «Все ясно стало: ставни... Их порывом шквала,
Видимо, с крючка сорвало, - поправимая беда.
Ставни хлюпают, и только, - поправимая беда.
Ветер пошутил - ну да!»
Только я наружу глянул, как в окошко Ворон прянул,
Древний Ворон - видно прожил он несчетные года.
Взмыл на книжный шкаф он плавно и расселся там державно,
Не испытывая явно ни смущенья, ни стыда.
Там стоявший бюст Миневры оседлал он без стыда,
Словно так сидел всегда.
Я не мог не удивиться: эта траурная птица
Так была невозмутима, так напыщенно-горда.
Я сказал: «Признаться надо, облик твой не тешит взгляда;
Может быть веленьем ада занесло тебя сюда?
Как ты звался там, откуда занесло тебя сюда?»
Ворон каркнул: «Никогда!»
Усмехнулся я... Вот ново: птица выкрикнула слово;
Пусть в нем смысла и немного, попросту белиберда,
Случай был как будто первый, - знаете ль иной пример вы,
Чтоб на голову Миневры взгромоздилась без стыда
Птица или тварь другая и в лицо вам без стыда
Выкрикнула: «Никогда!»
Произнесши это слово, черный Ворон замер снова,
Как бы удовлетворенный завершением труда.
Я шепнул: «Нет в мире этом той, с кем связан я обетом,
Я один. И гость с рассветом улетит - бог весть куда,
Он, как все мои надежды, улетит бог весть куда».
Ворон каркнул: «Никогда!»
Изумил пришелец мрачный репликой меня удачной.
Но ведь птицы повторяют, что твердят их господа.
Я промолвил: «Твой хозяин, видно, горем был измаян,
И ответ твой не случаен: в нем та, прежняя беда.
Может быть его терзала неизбывная беда
И твердил «Никогда!»
Кресло я придвинул ближе: был занятен гость бесстыжий,
Страшный Ворон, что на свете жил несчетные года.
И, дивясь его повадкам, предавался я догадкам, -
Что таится в слове кратком, принесенном им сюда
Есть ли смысл потусторонний, в принесенном им сюда
Хриплом крике «Никогда!»?
Я сидел, молчаньем скован, взглядом птицы околдован,
Чудилась мне в этом взгляде негасимая вражда.
Средь привычного уюта я покоился, но смута
В мыслях властвовала люто... Все, все было, как всегда,
Лишь ее, что вечерами в кресле нежилась всегда,
Здесь не будет никогда!
Вдруг незримый дым кадильный мозг окутал мой бессильный, -
Что там - хоры серафимов или облаков гряда?
Я вскричал: «Пойми, несчастный! Это знак прямой и ясный -
Указал господь всевластный, что всему своя чреда:
Потерпи, придет забвенье, ведь всему своя чреда»
Ворон каркнул: «Никогда!»
«Птица ль ты , вещун постылый, иль слуга нечистой силы, -
Молвил я, - заброшен бурей или дьяволом сюда?
Отвечай: от мук спасенье обрету ли в некий день я,
В душу хлынет ли забвенье, словно мертвая вода,
И затянет рану сердца, словно мертвая вода?»
Ворон каркнул: «Никогда!»
«Птица ль ты , вещун постылый, иль слуга нечистой силы,
Заклинаю небом, адом, часом Страшного суда, -
Что ты видишь в днях грядущих: встречусь с ней я в райских кущах
В миг, когда среди живущих кончится моя страда?
Встречусь ли, когда земная кончится моя страда?»
Ворон каркнул: «Никогда!»
Встал я : «Демон ты иль птица, но пора нам распроститься,
Тварь бесстыдная и злая, состраданью ты чужда.
Я тебя, пророка злого, своего лишаю крова,
Пусть один я буду снова, - прочь, исчезни без следа!
Вынь свой клюв из раны сердца, сгинь навеки без следа!»
Ворон каркнул: «Никогда!»
И, венчая шкаф мой книжный, неподвижный, неподвижный,
С изваяния Миневры не слетая никуда,
Восседает Ворон черный, несменяемый дозорный,
Давит взор его упорный, давит, будто глыба льда.
И мой дух оцепенелый из-под мертвой глыбы льда
Не восстанет никогда.
(перевод Altalena)
Как-то в полночь, утомленный, я забылся полусонный
над таинственным значеньем фолианта одного.
Я дремал, и все молчало. Что-то тихо прозвучало,
что-то тихо застучало у порога моего.
Я подумал: "То стучится гость у входа моего.
Гость, и больше ничего."
Помню все, как это было: мрак. декабрь. ненастье выло.
Гас очаг мой. Так уныло падал отблеск от него.
Не светало. Что за муки! Не могла мне глубь науки
дать забвенье о разлуке с девой сердца моего.
О Леноре, взятой в небо прочь из дома моего,
не оставив ничего.
Шелест шелка, шум и шорох в мягких, пурпуровых шторах
чуткой, жуткой, странной дрожью пронизал меня всего.
И смиряя страх минутный, я шепнул в тревоге смутной:
"То стучится бесприютный гость у входа моего.
Поздний путник запоздалый у порога моего.
Гость, и больше ничего."
Стихло сердце по-немногу. Я направился к порогу,
восклицая: "Вы простите, я промедлил от того,
что дремал в унылой скуке, и проснулся лишь при стуке,
при неясном легком звуке у порого моего."
И широко распахнул я дверь жилища моего -
мрак и больше ничего.
Мрак бездоный озирая, там стоял я, замирая,
в ощущеньях, человеку незнакомых до того.
Но царила тьма сурово средь безмолвия ночного.
Лишь единственное слово чуть прорезало его -
зов "Ленора!". Только эхо повторило мне его.
Эхо, больше ничего.
И смущенный непонятно, я лишь шаг ступил обратно -
снова стук. Уже слышнее, чем звучал он до того.
Я воскликнул: "Что дрожу я! Ветер ставни рвет, бушуя!
Наконец-то разрешу я, в чем здесь скрыто волшебство.
Это ставень, это буря - весь секрет и волшебство.
Ветер, больше ничего"
Я толкнул окно и рама подалась, и плавно, прямо
вышел статный черный ворон - старой сказки божество.
Без поклона, смело, гордо он прошел легко и твердо.
Воспарил с осанкой лорда к верху входа моего,
и вверху, на бюст Паллады у порога моего -
сел, и больше ничего.
Оглядев его пытливо, сквозь печаль мою тоскливо
улыбнулся я - так важен был и вид его, и взор.
"Ты без рыцарского знака смотришь рыцарем однако,
сын страны, где в царстве мрака ночь раскинула шатер.
Как зовут тебя в том царстве, где стоит ее шатер?"
Каркнул ворон - "Nevermore".
Удивился я сначала - слово ясно прозвучало,
как удар. Но что за имя - "Никогда". И до сих пор
был ли смертный в мире целом, в чьем жилище опустелом
над дверьми, на бюсте белом, словно призрак давних пор
сел бы статный, черный, хмурый, мрачный ворон давних пор
и прокаркал - "Nevermore"?
Но прокаркав это слово вновь уж он молчал сурово,
точно в нем излил всю душу, вновь замкнул ее затвор.
Он сидел легко и статно, и шепнул я еле внятно:
"Завтра утром безвозвратно он умчится на простор.
Как друзья, как все надежды - он умчится на простор".
Каркнул ворон - "Nevermore".
Изумился я при этом, поражен таким ответом,
и сказал ему: "Наверно, господин твой с давних пор
беспощадно и жестоко был наказан гневом рока,
и отчаялся глубоко, и судьбе своей в укор,
затвердил как песню скорби этот горестный укор,
этот возглас - "Nevermore".
И вперяя взор пытливый, я с улыбкой тоскливой
опустился тихо в кресла, дал мечте своей простор.
И на бархатные складки я поник, ища разгадки
что сказал он, мрачный, гадкий, черный ворон давних пор,
что хотел сказать зловещий, хмурый ворон давних пор
этим скорбным - "Nevermore".
Я сидел, объятый думой, неподвижный и угрюмый,
и смотрел в его горящий, пепелящий душу взор.
Мысль одна сменялась новой. В креслах замер я суровый.
А на бархат их лиловый лампа свет лила в упор.
Ах, на бархат их лиловый, озареный так в упор
ей не сесть уж. Nevermore.
Вдруг провеяло незримо, словно крылья серафима -
звон кадила, благовонья, шелест ног о мой ковер.
"Это небо за моленья шлет мне чашу исцеленья,
благо мира и забвенья мне даруя с этих пор!
Дай я выпью и Ленору позабуду с этих пор!"
Каркнул ворон - "Nevermore".
"Адский дух, иль тварь земная", - произнес я, замирая -
"Ты - пророк. И если дьявол или вихрей буйный спор
занесли тебя, крылатый, в дом мой, ужасом объятый,
в этот дом, куда проклятый рок обрушил свой топор,
говори - пройдет ли рана, что нанес его топор?"
Каркнул ворон - "Nevermore".
"Адский дух, иль тварь земная", - повторил я, замирая -
"Ты пророк. Во имя неба, говори - превыше гор,
там, где рай наш легендарный, там найду ль я благодарный
душу девы лучезарной, взятой богом в божий хор,
душу той, кого Ленорой именует божий хор?"
Каркнул ворон - "Nevermore".
"Если так - то вон, нечистый! В царство ночи вновь умчись ты!" -
гневно крикнул я, вставая. - "Этот черный твой убор
для меня в моей кручине стал эмблемой лжи отныне.
Дай мне снова быть в пустыне. Прочь, верни душе простор.
Не терзай, не рви мне сердце - прочь, умчися на простор"
Каркнул ворон - "Nevermore".
И сидит, сидит с тех пор он, неподвижный черный ворон.
Над дверьми, на бюсте белом. Там сидит он до сих пор,
злыми взорами блистая. Верно, так глядит, мечтая,
демон. Тень его густая грузно пала на ковер.
И душе из этой тени, что ложится на ковер
не подняться. "Nevermore"...
